Заперты вместе: как карантин влияет на рост числа домашнего насилия и разводов

cnnn.ru
Развод в аэропорту Нарита

Именно так с японского переводится слово «нарикон». Правда, этот эффект «нарикон» касается совместного отпуска, когда супруги бегут подавать заявление в ЗАГС буквально из аэропорта, вернувшись из путешествия. Резкий переход со «встречались только по вечерам за ужином» с «вместе 24 часа в сутки» часто приводит к печальным последствиям. Только в отпуске это осложняется разницей в желаниях: она хочет в музей, он — отдыхать в номере, а в самоизоляции — раздражением и скукой.

Одна из причин разводов — домашнее насилие, резкий рост числа которого всегда наблюдается во время продолжительных праздников или выходных. Причем во всех странах. Те же данные можно экстраполировать и на период вынужденной самоизоляции, и, вероятно, даже в больших масштабах, чем во время праздников.

Так, уже в конце марта число звонков на всероссийский телефон доверия для женщин выросло на 24 процента по сравнению с февралем, в московский кризисный центр «Китеж» — на 15 процентов, в три раза больше обращений поступило в вологодский кризисный центр и на 19 процентов больше их стало в Красноярском крае. Эксперты уже называют нынешнюю ситуацию беспрецедентной, где каждый новый эпизод семейного насилия круче предыдущего, а циклы их повторения (психологам известно, что домашнее насилие имеет определенную периодичность) будут сокращаться.

[shesht-info-block number=1]

Рост числа таких случаев в период карантина зависит от многих факторов. Во-первых, самоизоляция куда длиннее, чем любые выходные и праздничные дни. Во-вторых, во время карантина увеличивается процент потребления алкоголя — одного из главных «напарников» семейных ссор (об этом я писала здесь).

О чем свидетельствуют исследования 549 работников больниц в Пекине, которые также находились на самоизоляции во время пандемий свиного гриппа, лихорадки Эбола и других инфекций. А, в-третьих, это просто логично: большинство людей не привыкло находиться рядом постоянно. Это провоцирует конфликты, которые многие не умеют и не хотят эффективно решать.

©sportsincycling.com

Прибавьте к тому страх потери работы и финансовой стабильности (а у некоторых это уже случилось, как факт) и многострадальное дистанционное обучение, когда за единственный в семье компьютер борется сразу трое или четверо, когда родители должны работать удаленно не только на своей работе, но и «подрабатывать» учителем для своих детей.

Согласитесь, вырисовывается картина, достойная пера какого-нибудь Федора Решетникова. В таких условиях проблема домашнего насилия может встать даже в тех семьях, в которых ее до того никогда не было. Точнее, она не была доведена до степени, которая может проявиться в период кризиса.

Не только женщины

Жертв домашнего насилия принято ассоциировать с женщинами, но это не всегда так. Мужчины тоже страдают от женского абьюза (насильственного отношения), хотя по понятным причинам в меньшей степени — они попросту могут дать сдачи. Так, по данным Росстата в 2017 году число женщин, пострадавших от семейного насилия составило 25,7 тысяч, число мужчин — 10,4 тысячи.

Некоторые, правда, уверены, что жертв мужского пола может быть больше, просто они реже подают заявление в полицию — им неловко признаться в том, что они пострадали от рук женщины. Однако, работники кризисных центров говорят и о том, что прекрасный пол также обращается в полицию лишь в крайних случаях — по данным некоторых из них, так поступает более 70 процентов женщин, сталкивающихся с домашним насилием.

©primeru.net

Впрочем, вполне возможно речь идет о мужчинах старшего возраста. С возрастом гендерная составляющая в вопросах абьюза вообще может сильно стираться: бьют того, кто физически слабее. Поэтому страдают и дети, и пожилые, независимо от пола.

Так, уже в конце марта этого года, когда в нашей стране только начался карантин, кризисные центры сразу же стали получать больше звонков не только от женщин, но и от стариков. Над последними издеваются их собственные дети — вымещают раздражение и отбирают пенсию. А ведь пожилые люди, как известно, являются еще и самой уязвимой группой по летальным исходам среди заболевших коронавирусом. Дополнительный стресс явно не укрепляет их и без того шаткий иммунитет.

Если же отбросить возрастные рамки, то от домашнего насилия страдают, конечно, прежде всего, женщины. Во-первых, потому что физически слабее, во-вторых, потому что мужской пол по сравнению с женским более склонен выражать враждебность напрямую: грубостью и рукоприкладством. Женщины, как правило, используют обходные пути — хитрость и пассивную агрессию (критику, злые шутки, обиды и так далее).

Домострой и Стокгольмский синдром

В российской ментальности выносить сор из избы не только не принято, но и стыдно. Корни этого — в прошлом и имеют даже письменные свидетельства. Например, в Домострое (не стоит думать, что жестокое отношение к женщине проповедовалось только в нашей культуре — похожую ситуацию можно было наблюдать и в других странах, в том числе, на западе), где женщине предписывалось быть доброй, трудолюбивой и молчаливой. А еще во всем слушаться мужа и вести семейную жизнь с оглядкой на общественное мнение, чтобы не вызвать «от людей смех и осуждение». Многие современные дамы попросту стесняются неблагополучия в собственной семье, поэтому делают, увы, хорошую мину при плохой игре. Не говоря уже про всем известное «бьет, значит, любит».

Гражданская служба в память жертв терактов на площади Республики в Париже в 2015 году / ©regnum.ru

Тоже самое в отношении детей. Читаем в том же Домострое: «И не жалей, младенца бия: если жезлом накажешь его, не умрет, но здоровее будет, ибо ты, казня его тело, душу его избавляешь от смерти». Некоторые до сих пор видят в телесных наказаниях сплошное благо. В первую очередь, те люди, которых и самих били в детстве. Объясняется это просто и всегда одинаково: «меня били, поэтому из меня вышел толк, не то, что из нынешних хлюпиков».

[shesht-info-block number=2]

Стоит ли говорить, что над собственными детьми такие люди «обоснованно» производят те же экзекуции. Психологи объясняют это явление иначе — за такое поведение ответственен защитный механизм идентификации с агрессором. С ним же связан, кстати, и пресловутый Стокгольмский синдром, когда жертва начинает сочувствовать обидчику. Природа такой реакции проста — психика «думает», что если человек будет отождествлять себя с агрессором, то его минует чаша сия и террористы его пожалеют. Действие этой защиты происходит бессознательно — человек не осознает, что находится в ее власти, уверенный в том, что и в самом деле сочувствует и понимает обидчика.

Отцы и дети

А еще таким образом бьющий родитель как бы вымещает зло на детях за свои же собственные детские обиды, за ту боль, которую он испытал в детстве перед отцом или матерью, которые били его самого. И, конечно, это попытка их оправдать, ведь нас с детства учат тому, что мама с папой «хотят только добра» (и на сознательном уровне большинства родителей так и есть) и что родители «никогда не ошибаются» (а вот это уже явный самообман, основанный на естественной детской иллюзии о всемогущих отце и матери; в совсем юном возрасте такая иллюзия оправданна и нужна для нормального развития ребенка, но проблема в том, что некоторые люди не могут расстаться с ней и в сорок лет).

Кроме того, однополый родитель необходим ребенку для самоидентификации. Если, к примеру, мальчик будет ненавидеть отца, который его бьет — ему ничего не останется, как идентифицировать себя с матерью-жертвой (если нет никаких других ярких и значимых фигур для идентификации). Это влечет неприятные последствия для его жизни (тем более, что «женская» модель поведения у мужчины порицается в современном обществе, пожалуй, даже больше, чем «мужская» — у женщины), поэтому мальчику гораздо «выгоднее» отождествлять себя с отцом-агрессором.

Мальчики стремятся во всем подражать своим отцам / ©img3.goodfon.ru

Позже эта идентификация будет «заставлять» его бить собственную жену и детей, чтобы «не выглядеть» перед внутренним отцом «слюнтяем», ведь тот поступал точно также со своими близкими. Повзрослевший мальчик-мужчина как бы все время доказывает внутреннему отцу, что он тоже ого-го, что он «не потерпит» и далее по списку.

А еще это может передаваться генетически. Если человек способен избивать более слабого, да к тому же близкого (а, к примеру, не уходить от него, если его что-то не устраивает), значит, у него есть проблемы с эмпатией, то есть попросту с сочувствием. А если есть проблемы с сочувствием — это указывает на нарушения психопатического спектра.

Мальчик, которого избивал отец, может просто унаследовать генетические нарушения последнего. Однако, если в детстве он попадет в другую семью — избивать своих детей и жену он, вероятно, не будет, у него, возможно, лишь разовьется некоторая степень зацикленности на себе и не очень выраженная эмпатия (нарушения нарциссического спектра). Поэтому от воспитания зависит очень много.

Девочке в случае агрессора-отца тоже, как правило, «не выгодно» идентифицироваться с ним — она выбирает в качестве отождествления мать. Несмотря на то, что та выступает в случае семейного насилия в роли жертвы, дочери проще взять «готовую» модель женского поведения, чем адаптировать под себя мужскую (хотя по разным причинам бывает и по-другому — девочка идентифицируется с отцом, но это происходит реже).

Образ женщины в культуре / ©avatars.mds.yandex.net

При этом, она сочувствует матери, получая, к тому же, определенные «выгоды»: мать жалеет общество, а, значит, будет жалеть и ее, когда она вырастет и свяжет свою жизнь с таким же агрессором (при зачастую тираны выбирают в качестве жертв вовсе не «жертв» по жизни, а, наоборот, очень витальных женщин — им доставляет настоящее удовольствие ломать их и использовать их ресурсы: деньги, власть, известность или даже просто активность и оптимизм; что удерживает таких женщин рядом с агрессорами — отдельная тема для разговора).

А еще некоторые женщины уверены в том, что «терпеть — это и есть их предназначение», что любовь и пресловутая «женская мудрость» познаются через боль. Ведь так поступали ее мать и бабушка: «если я не буду терпеть, то какая я женщина». Нередко эту же позицию в отношении прекрасного пола поддерживают и мужчины, особенно те, кто сам склонен к абьюзу.

Некоторые девочки из подобных семей выбирают, впрочем, другой путь — никогда не вступать в отношения, или, вступив и разочаровавшись однажды или даже несколько раз (на самом деле, повторяющийся выбор «не того» спутника жизни как раз и обусловлен проблемами из детства), решить, что «лучше быть одной», чтобы не повторить судьбу матери, которая всю жизнь терпела тирана.

Сама виновата

Если вернуться к Домотрою, то можно узнать, что бить жен не возбранялось, но только «с целью воспитания», поэтому определенная терпимость к такому виду насилия в современных российских реалиях тоже тянется из прежних времен. Хотя сегодня это порицаемо, но зачастую лишь отчасти. Потому что в обществе до сих пор существует позиция «надо послушать и другую сторону». Как будто есть случаи, когда побои над женщиной или стариком могут быть оправданными.

«Она сама спровоцировала», «если бы она так не сделала — ничего бы не было», — сколько раз мне приходилось слышать эти фразы от знакомых и не знакомых людей. Обвинение жертвы — типичный симптом любого абьюза. Причем, обвиняет при этом не только сам агрессор (попутно проливая крокодиловы слезы: «как я мог такое сделать», «больше не буду» и так далее), но и общество: «раз ударил, значит, довела».

Мало кто задумывается, что такое мышление — результат банального когнитивного искажения, известного в психологической науке, как вера в справедливый мир. Этот феномен сформулировал американский социальный психолог Мелвин Лернер. Суть его проста: большинство людей предпочитают верить в то, что мир имманентно справедлив. Что добро непременно победит зло, что обидчику все вернется бумерангом, его накажет жизнь и так далее. Стоит ли говорить, что подобное умозаключение, увы, нужно лишь для самоуспокоения и имеет мало общего с нашей хаотичной реальностью. Но мысль об этом очень травматична и буквально невыносима для огромного числа людей.

Девушка в короткой юбке / ©mini-skirts.ru

Из этого феномена развилась религиозная концепция рая, из него же растут и корни обвинения жертвы или виктимблейминга: раз кто-то пострадал, значит, виноват («если с людьми случилось несчастье, значит, много грешили», «изнасиловали, потому что надела короткую юбку», «ударил, потому что спровоцировала»).

В итоге, жертва еще больше замыкается в своем страдании: мало того, что она бесконечно обвиняет себя («как я могу это терпеть»), так ее еще и обвиняют другие (от «как ты с ним живешь» до «сама спровоцировала»). Подогревая бесконечные попытки жертвы превзойти человеческий предел терпения и перепрыгивать новые, все более высокие моральные «планки», которые ставит перед ней агрессор («я изменю свое поведение, тогда изменится и он»).

Что делать?

Уходить. Другого, увы, не дано. Чтобы сделать это — нужна вовсе не сила воли, как полагают многие, а, прежде всего, банальные знания, так как в таких отношениях очень много манипуляций, о которых не догадывается жертва, и которые не позволяют ей порвать с агрессором. Но уйти от абьюзера — лишь половина дела, важно к нему не вернуться.

[shesht-info-block number=3]

А ведь именно это зачастую происходит в подобных семьях: жертва бесконечно уходит от агрессора, а тот, в свою очередь, бесконечно пытается ее вернуть. Это игра основана на крутом замесе тонких манипуляций со стороны последнего и вторичных выгод самой жертвы. Распутать этот клубок непросто — нужна не только помощь профессионала, но и немалая внутренняя смелость.

Но бывают ситуации похуже, когда от тирана приходится буквально бежать, когда жертва, если переводить на терминологию наркологов, в своей зависимости от агрессора достигла «дна». Что же делать тогда? Прежде всего, обращаться в кризисный центр. В России их всего порядка 15 (в Швеции, к слову, около 200), многие из которых, к тому же, сегодня до сих пор закрыты на карантин. Поэтому проблема остается крайне острой и остается лишь надеется на благополучный исход.  

cnnn.ru

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика